«Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь...»

НАШ РОД

КНИГА ПАМЯТИ

naschrod.nsknet.ru


Незабвенный Теплик

Я хочу рассказать два эпизода, касающиеся людей, о которых упоминается в фамильном древе Таратутов. Очень хочется, чтобы разросшееся дерево Таратутов, особенно молодые поколения не забывали про те страдания и глумления, которые выпали на долю их предков в годы немецко-фашистской оккупации 1941 – 1944 годы, когда был оккупирован наш незабвенный Теплик, местечко Винницкой области на Украине. Теперь, с высоты моих лет, еще яснее вижу те страдания и муки, что испытывали евреи, оказавшиеся один на один со своей бедою, своею обреченностью, отверженные и гонимые. Так вот, о глумлении. Наш местечковый резник Волошин Бенцион, человек уже за семьдесят, испытал на себе фашистскую жестокость и глумление. В его дом вломились немцы и застали его молящимся. Я хорошо помню скудное жилище нашего резника, в числе множества еврейских детей, к субботе или к празднику, я несла курицу или петушка к резнику. Увидев молящегося еврея, но, что вероятнее, озверев от мысли, что в этом скудном доме вряд ли чем можно поживиться, стали немцы избивать старика. Сорвали с головы резника ермолку, высыпали ему на голову миску с мукой, которая стояла на столе, после чего одели ему на голову сито. И погнали его в таком виде с молитвенником в руках, избивая и улюлюкая, по улицам местечка. Встречные немцы и украинское отродье присоединялись к этому шествию. Некоторые немцы играли на губных гармошках, все дико гоготали и приплясывали. И лишь когда старик упал среди улицы, потеряв сознание, стала расходится дикая орда. Стали крадучись выходить из близстоящих домов евреи, подняли резника и понесли его домой. Погиб наш резник 27 мая 1942 года, в день уничтожения евреев Теплика.
Второй эпизод касается дедушки и бабушки по маме, вашего родственника Александра Таратут, в детстве мы его звали Шлойме, а фамилия этих дедушки и бабушки – Постолов. Не так уж и много в нашем местечке было образованных пожилых людей, так вот, именно Липа Постолов был образованным, уважаемым человеком Теплика. Тем паче, что достиг он этого самообразованием. Во второй половине дня, 27 июня 1941 года в Теплике было полное безвластие, советская власть укатила на восток на грузовике. А немецкая власть еще в Теплик не вошла. Мародеры уже успели разграбить все, что только могли. На нашей станции Кублич горела нефтебаза, и весь горизонт был устлан черным дымом. Над местечком прогремели несколько артиллерийских выстрелов, и все замерло. Стало как-то непривычно тихо. Стали евреи в спешке и тревоге прятаться. Моя мама предложила нашему папе пойти к ее младшему брату, Арону Викнятскому, мол, если умирать, то всем вместе. В доме дяди мы застали: его семью, семью старшей сестры моей мамы, семью беженцев из Гайсина и стариков Постоловых. Всего нас оказалось 20 человек. В этом числе было два грудных младенца, двое малышей 4-5 лет, два мальчика 10-12 лет, три девочки-подростки, остальные – взрослые. Мы все поместились в тесном и темном коридоре. Стояла гнетущая тишина, даже дети притихли. И послышалась приближающаяся какая-то езда, тогда я вызвалась посмотреть в чердачное окошко. Медленно ехали мотоциклисты в серых плащах, их было несколько, и вдруг, на моих глазах, разыгралась драма, как в кино. Прямо на этих мотоциклистов неслась грузовая машина со стороны села Пчельны, и по этой машине уже стреляли пулеметы на этих мотоциклах. Машина со скрежетом остановилась. Шофер лежал на баранке, кто-то повис на подножке, а из кузова прыгали красноармейцы. Уже темнело, а я от ужаса не могла шевельнуться, и мой дядя мне помог спуститься с чердака. Моя мама уже не выпускала мою руку из своей руки. Но когда на третьи сутки встал вопрос, кому пойти к колодцу за водой, плакали дети, просили пить, опять вызвалась я. Мне завязали на голову старый платок, лицо измазали сажей, и пошел со мной мальчик Боря из семи беженцев. Шли мы крадучись, огородами, кукуруза и подсолнух уже выросли в свой полный рост, и мы спокойно дошли до колодца. Со стороны Гайсина двигалась бесконечная колонна транспорта: машины и орудия, как только наш ветхий мост, возле мельницы все это выдержал? Когда мы вернулись с водой, то застали в своем убежище душераздирающую картину. У мужчин были сострижены половина бороды и усов, а у женщин и девочек выстрижена макушка, невзирая на длину волос, вынуты сережки из ушей и другие украшения. Именно в наше отсутствие зашли в дом два немца с автоматами и ножницами в руках, и занялись глумлением над евреями, первому состригли половину бороды Липе Постолову, а жене его выстригли макушку. Это было лишь начало и ох как тяжело было потом, а 27 мая 1942 года была проведена массовая акция по уничтожению евреев Теплика, свыше 1000 человек было уничтожено. Вечная им память. До освобождения, самым непостижимым образом я дожила одна, из того числа двадцати, что оказались в одном доме, к приходу немцев в Теплик. Вот такая арифметика.
Из всего вышесказанного, складывается ответ решения еврейской задачи – как зеницу своего ока нам надо беречь наше Еврейское государство.

М. Винник.

04.02.04. Иерусалим.

(стиль и особенности оригинала не подвергались коррекции)

 

День памяти жертвам Холокоста.

Анатолий Сумишевский

7 апреля 2021 года Яд Вашем проводил вечер памяти жертвам Холокоста. Открывали  его президент Израиля, премьер-министр, председатель Кнессета (парламента), и много иных официальных государственных и частных лиц.

Трансляция проводилась на 9-м израильском канале. Иностранцы смогли её посмотреть благодаря Интернету.

Честно говоря, я не был готов к мероприятию. Видимо фальшь и пафос, к которым мы привыкли на протяжении многих лет убивают чувства мешающие по-настоящему сопереживать. В данном случае я говорю только о себе. Поэтому-то и результат от просмотра мероприятия был неожиданным – меня просто «накрыло», особенно в тот момент, когда слово дали нашей землячке, родившейся в Теплике и пережившей ужасы Холокоста – Мане Бегуновой-Винник. В свои 95 лет женщина выглядела просто потрясающе!  Каждое слово убивало  наповал. А  рассказывала она только о себе и членах своей семьи. О том, как началась война и оккупация, как она  оказалась в трудовом лагере, как её от голодной смерти спасала умирающая мать, как она слышала звуки расстрела людей, зная, что среди них  была и её мать.Безусловно, совершенно неожиданными и невероятными оказались фото Теплика и «Салотопки» места гибели тепликских евреев. Глава еврейской общины Теплика Лев Брох может по праву гордиться фотографиями чистого, ухоженного места гибели тысячи невинных тепличан, показанными на  весь мир.Так и должно быть. Люди должны помнить плохое, чтобы подобное не повторялось. Покойтесь с миром, без вины убиенные.

На фото Мария (Маня)

http://xn----8sbnmhdfd5a2a5a.xn--p1ai/news/
den_pamjati_zhertvam_kholokosta/2021-04-09-887


Как я выжила. Рассказ тепличанки Марии Наумовны Винник. Часть 1.

   Фото Марии Наумовны Винник из книги Семена Мазуса "Теплик - родина наших предков". Израиль. Кирьят-Ям 2010.

В наше местечко немцы пришли в конце июля. Эвакуироваться мы не могли: отец был тяжело болен, одного лишь брата (старше меня на три года) вывезли с подростками. Старшая сестра закончила к тому времени днепропетровскую зубоврачебную школу, вышла замуж. Её сразу мобилизовали, и мы о ней ничего не знали.

Наше местечко боёв не знало, но немцы обстреливали нас. Очевидно, из дальнобойных орудий. Отец воевал в 1914 году, был ранен, контужен — он понимал, что наш стоящий на возвышенности дом мог служить хорошей мишенью. Поэтому по его приказу мы собрались уйти из дома и оказались в старой кузнице, находящейся при самом въезде в наше местечко, на Гайсинской дороге, по которой шли немцы.
В кузнице уже пряталась одна старенькая женщина с дочерью. Мы с ними переждали весь артобстрел, а когда всё стихло, пошли к своим родным — к брату моей матери. Их дом стоял в саду, немного в стороне от дороги, и в нём собралось много народу — соседи, несколько семей беженцев с детишками. Мы все сидели в тёмном коридоре, прислушивались, что происходит на улице. Я первой полезла на чердак и в чердачное окошко увидела немецких мотоциклистов. Потом послышался сильный гул: это двигались танки. Когда я рассказала об этом своим, все пришли в ужас. Через некоторое время я опять полезла на чердак. Я видела, как на дороге появился грузовик с нашими солдатами. Они, наверное, не знали, что в местечке уже фашисты. Немцы сразу открыли по ним огонь, убили шофёра и сидевшего в кабине офицера, а потом всех до единого красноармейцев. Они так и остались лежать на дороге.
Таким был первый день прихода немцев.
Когда я утром после бессонной ночи опять полезла на чердак, машины и трупов уже не было: очевидно, местные жители куда-то их оттащили.
В доме дяди мы просидели тихо два дня, а на третий день кончилась вода. Взрослые боялись высовываться из дому, пришлось к колодцу идти мне с одним мальчиком-беженцем. Мы дошли до колодца незаметно, огородами, потому что по дороге шла вереница немецкого транспорта. Недалеко от места, возле одного из еврейских домов, мы увидели толпу и подошли к ней. Оказалось, что на доме вывешен приказ: срочно сдать оружие, радиоприёмники, выдать скрывающихся красноармейцев... А еврейскому населению надеть белые повязки с шестиконечной чёрной звездой. После каждого пункта значилось: «За неповиновение — смерть».
Мы принесли известие об этом домой, но оказалось, что в наше отсутствие там уже побывали немцы. Среди них был один — с ножницами. Он выстригал всем женщинам часть макушки, даже тем, у кого были косы. Старикам он отрезал полбороды, дяде моему срезал один ус. Стриг даже подростков. Я уцелела только потому, что отсутствовала.
За трое суток в доме дяди мы съели все запасы и стали потихоньку расползаться по своим домам. Взяв кое-какие продукты, мы решили опять уходить, так как в нашем, стоящем у самой дороги доме, оставаться было опасно. Когда мы уходили, то заметили в самом центре местечка, в сквере у магазина группу местных украинских интеллигентов. Они преподносили немцам на вышитом рушнике хлеб-соль. Среди них находился некто Шкурупа — школьный бухгалтер. Отец мой, хороший столяр, одно время вёл в школе уроки труда и прекрасно знал его. В группке находились учителя литературы и математики, а также несколько врачей.
С этого дня мы ничего хорошего уже не ждали. Немцы создали управу и сделали старостой того самого Шкурупу. К еврейскому населению он обращался через одного почтенного, длиннобородого человека, назначенного как бы старшим среди евреев. При нём состояло ещё несколько человек. Они и доводили до населения требования немцев, а вернее — вымогательства, называвшиеся «контрибуциями». Чуть не каждый день требовали срочно сдать все золотые и серебряные вещи. А у кого они были? Кто их имел, тот был в состоянии эвакуироваться. Осталась голытьба. Но каждую ночь от дома к дому ходили люди, умоляли хоть что-нибудь сдать. Иначе расстрел!
Вскоре до нас дошли сведения о расстреле всех евреев в Гайсине, Умани, Немирове. Но нашего местечка это почему-то пока не коснулось. Лишь каждый день взрослых гоняли на работу. Помню, однажды нашего больного отца забрали прямо из постели. Вернулся он избитый, весь в синяках, босиком. Вся одежда была изорвана в клочья. Чтобы не расстраивать нас, он ничего не стал рассказывать.
С самого прихода немцев мы ни разу не разделись — спали только в одежде, ждали каждую секунду: сейчас придут, сейчас возьмут. Помню страшный грохот среди ночи — это пришли за мамой. Она должна была таскать воду к немецкой полевой кухне, там ночью готовили еду. Мы, конечно, уже не спали, тряслись, гадали, придёт она или нет.
Пришла она под утро, рыдала страшно, слова не могла вымолвить, лишь молила бога, чтобы меня не взяли. А издевательства и страдания продолжались. Наши мучители придумали такую меру для нас: каждое утро всё работоспособное население местечка должно было собираться возле полевой жандармерии, разместившейся в инфекционном отделении нашей больницы. Возле неё была большая площадь. Мы называли её «рунда», от немецкого — круг. Сюда приходили на работу старики и старухи, мальчики и девочки. Но всех нас перед работой гоняли по кругу бегом минут 15—20, а иногда и больше. А вокруг с двух сторон стояли немцы и полицаи и били нас плётками и прутьями. Время было уже зимнее, морозное и, если кто-нибудь поскальзывался и падал, того избивали особенно жестоко. У меня до сих пор есть след на ноге от плётки со свинцовым наконечником. Эта рана не заживала и гноилась у меня все три с половиной года оккупации.
А на работу посылали кого куда, например, мыть полы в конюшне, в которую они превратили школу, или на полевую кухню, или просто с места на место грязь переносить — лишь бы что-то делать. Но мы хоть оставались в живых. К нам даже прибегали спасаться из других местечек, где шли расстрелы. Так прошла эта зима — в страхе, в побоях, в истязаниях. Отец ходил на мужские работы, а мы с матерью — мыть сапоги этим мерзавцам. А о том, чтобы нас кормить, и речи не было. Добирались вечером без сил домой, но и там еды не было. На базар же ходить нам было запрещено. Слава Богу, местные жители по старой памяти приносили кое-что на обмен. Мы последнее с себя отдавали, чтобы получить миску кукурузной муки или несколько картошек. Но до третьего марта мы хоть спали в своих постелях.
Второго марта нам объявили: на следующий день всё население в возрасте от 14 до 45 лет должно явиться к управе. При себе иметь смену белья и запас продуктов на три дня. Когда мы пришли туда, там стояли машины. Нас погрузили в них, сказали, что везут на работу, но не сказали куда. Проститься с родственниками не разрешили. Мои, правда, остались дома: маме уже исполнилось 45 и она на этот раз избежала вывоза.
Повезли нас в сторону Гайсина. Было очень страшно, потому что там уже не осталось евреев, лишь сумевшие спрятаться единицы. Но Гайсин мы миновали, доехали до Нижней Крапивной, до самого Буга — в километрах 50–60 от нашего местечка. Здесь нас выгрузили и погнали под конвоем в Райгород, около которого находились карьеры по добыче щебенки.
Когда нас приконвоировали в местечко, мы увидели, что оно разгромлено. Центр его был ограждён колючей проволокой, по углам стояли сторожевые вышки. У ворот стоял немец. Я очень хорошо помню его слова: «Дети Израиля, заходите в дом Исаака!»
В ограде стояло 5–6 домишек с земляными полами. В каждый загнали по 50–60 человек. Меня втолкнули в комнату, где уже находилось 15–16 человек, к счастью, и четыре моих двоюродных сестры, почти мои одногодки. Мы сразу улеглись на пол. Хорошо ещё, что стояла тёплая весна. А покормить нас никто и не думал.
Рано утром нас погнали в карьер, раздали молотки и приказали долбить каменную породу. То, что мы таким образом добывали, мужчины грузили в вагоны на узкоколейке и отправляли в Винницу, а оттуда — в Германию.
Мы работали с утра до вечера, а помыться было невозможно: воду наши мужчины привозили откуда-то в бочках только для питья. Кормили нас дважды в день: утром какая-то безвкусная бурда, называвшаяся «кофе», и днем — жидкая бобовая похлёбка. Хлеб выдавали раз в пять суток — каменно-чёрствую маленькую буханочку.
Охраняли нас в это время литовцы, немцев было поменьше и жили они отдельно. Конечно, хватало и побоев и издевательств, но расстрелов не было. Я потом оказалась в других лагерях, там было много хуже.
В это же время из Теплика пригнали вторую партию евреев. Их разместили в Нижней Крапивне, где в карьерах добывали песок. Там оказалась и моя мама. Не знаю как, наверное, подкупив литовцев, удалось обменять несколько человек из нашего лагеря на ихних. Так я опять оказалась с мамой.
Жили мы в бывшем клубе, в котором соорудили трёхэтажные голые нары. В центре здания — карта. Всё было окружено колючей проволокой, а охранники — немцы и литовцы — жили в соседнем доме.
В этом лагере мы пробыли недолго: 26 мая нас срочно переписали, и каждый должен был сам указать свой возраст. Мы не знали, как лучше написать и поставили, как есть: маме шел 46-й, мне — 15-й. На следующий день всех построили и зачитали список — кто останется в лагере, кто пойдёт на работу. Мы с мамой остались. Вскоре подъехали крытые машины. Из них вышли эсэсовцы в черной форме, и сразу всем стало ясно: за нами приехала смерть. Стали нас выводить, а я была рослая, крепкая, и немцы в последний момент меня за косы вытащили из машины, видно, посчитали, что я смогу ещё поработать. Так я осталась в лагере, а остальных увезли. Мама мне успела только крикнуть: «Доченька, у тебя уже нет мамы! Бог тебя благословит!»
Их отвезли в другой лагерь, опять отобрали старших и младших, отвезли в Райгородский лес и в тот же день расстреляли. Там и я должна была лежать...
А о гибели нашего местечка мы узнали случайно от одной женщины-украинки. Она с сыном шла куда-то, тащила за собой тележку. Поравнявшись с нашим карьером, присела отдохнуть. Мы работали невдалеке и стали шепотом переговариваться с ней. Она спросила: «Откуда вы, люди?» Мы ответили: «Из Теплика». Тогда она и сказала: «Боже мой, я иду из Умани, проходила через Теплик, там уже никого из ваших нет».
Вскоре опять приехали на машине эсэсовцы в чёрной форме, посадили, вернее — поставили нас в кузов, где мы стояли обнявшись, и повезли. Мы были уверены: к яме. Но приехали мы в Гайсин, к комендатуре. Машина остановилась, но охрана осталась. Старший надолго ушёл в комендатуру — мы ждали часа 3. Было жарко, пить нам не давали.
После возвращения главного машина опять тронулась: мы поехали по дороге, ведущей к Теплику. Но машина остановилась у какого-то села, возле песчаного карьера. Нам дали кирки, ломы и лопаты и отправили на строительство дороги в сторону Умани. А вечером нас повели в третий уже лагерь в селе Тарасовка. Там мы встретили несколько человек из Теплика, успевших спрятаться 27 мая. Их потом всё равно нашли и пригнали сюда. Разместили нас на хозяйственном дворе, в кошарах для овец, в которых уже было много людей из разных мест. Условия были страшные: спали как скотина, вповалку. Завшивленность страшная. После первого дня работы ни есть, ни пить не давали, только выпускали к параше по нужде, там стояли вёдра и тазы.
В этом лагере находилось уже больше 1000 человек. Он был ограждён со всех сторон колючей проволокой, по углам стояли вышки с пулемётами. Охраняли не только литовцы, но и полицаи-украинцы, имелись и сторожевые собаки.
Уже в первый день мы поняли, что надежды на выживание у нас нет. Появились мысли о побеге, тем более, что один земляк рассказал мне, что мой отец, как специалист, избежал расстрела и находится в Теплике. Но бежать из лагеря было невозможно, и мы с моей подружкой решили бежать с работы, хоть это тоже казалось почти недостижимым: уже наступила осень, хлеба скосили, место голое, а лес — довольно далеко. Но однажды нас включили в небольшую бригаду, работавшую как раз возле леса. Мы присматривались несколько дней и установили, что в субботу немцы уезжают в Гайсин, остаются только литовцы и полицаи. Поэтому бежать решили только в субботу.
В одну из них, когда литовец и полицай уехали на велосипедах за едой, а охранять нас остался единственный полицай, мы улучили момент и нырнули в кусты. Погнаться за нами, оставив всех, полицай не мог. Он стал стрелять. Ему, наверное, сказали о нашем побеге, ведь нам всё время внушали: если кто-то убежит, расстреляют всех, поэтому все боялись и следили друг за другом.
Мы бежали, не видя дороги, мчались несколько часов, не раз перебредали через ручей. Это нас выручило, когда нас стали искать: мы слышали отдалённый лай собаки, но она нас не нашла.
Когда стало темнеть, мы нашли какую-то канаву, накрылись ветками и так долежали до глубокой ночи, потом стали в темноте бродить по лесу. Мы были босые, и я нащупала ногой след колеса, колею. Мы пошли по ней, и она нас привела почти к нашему лагерю. Но это нас и спасло: ведь нас искали совсем в другом месте. Потом мы узнали, что всю нашу бригаду страшно избивали, а упустившего нас полицая увезли куда-то, и никто его больше не видел.
Возле лагеря мы неплохо ориентировались: обошли старое кладбище, пересекли дорогу и вышли к другому лесу. Там было село. Из одной хаты нас позвала молодая женщина: «Заходьте, дівчата. Ви звідки?» Мы с подружкой договорились, что говорить буду одна я, потому что я хорошо говорила по-украински. Я сказала, что мы из Умани, ходили в Гайсин искать среди пленных брата. Тогда ходили люди, разыскивали своих родных.
Женщина завела нас в хату, дала молока потом положила на полу у самого порога. Измученная подруга сразу уснула, а я ещё не спала, когда в хату зашёл мужчина и поставил в угол винтовку. Смотрю, а у него на руке повязка: полицай! Это был муж той женщины. Она сказала ему, кто мы, а он ответил: «Пусть спят, не буди», — и вышел. Я растолкала подружку. А в это время заплакал ребёнок, и женщина пошла к нему. Мы бросились к окошку (оно было открыто) и выбрались наружу, попали на огород, поползли по грядкам. Возле дома слышались мужские шаги, голоса...
Огородами мы вышли к бахчам, натолкнулись на старика-сторожа возле сторожки. Он поднял крик, думал, что мы красть пришли. Затащил он нас в сторожку, но когда рассмотрел поближе, то сразу понял, кто мы и откуда. Ничего он у нас не спрашивал — сразу накормил: дал пирога, разломал дыню, а потом сказал: «Идите девчата этой дорогой. Сегодня воскресенье, ярмарка, смешайтесь с людьми и идите». Вот что сказал этот мудрый человек.
Мы так и сделали. Ярмарка проводилась в местечке Киблич, в котором бывали и погромы. Но по дороге в Киблич мы зашли в одно село. Там нас заметили полицаи. Они стали звать нас. Но я сообразила, как избежать их приглашения: рядом была церковь, и мы гордо, закинув косы, прошествовали туда. Но как только мы зашли за церковную ограду, сразу бросились за церковь, по кладбищу — пока опять не вышли на дорогу к Кибличу. По ней шло много людей, ехали телеги, и мы спокойно вместе с народом дошли до местечка, но в него не зашли. Мы пошли дальше по дороге и только спрашивали, как попасть в Теплик. Я же знала, что у меня там отец, и решила добираться домой.

Как я выжила. Воспоминания тепличанки Марии Наумовны Винник. Часть 2.

     Мария Наумовна Винник. Фото из книги Семена Мазуса "Теплик родина наших предков". Израиль. Кирьят-Ям 2010.

 Продолжение 

К вечеру мы дошли ещё до одного села — Марковки, где попросили у одной женщины попить. Она ласково пригласила нас: «Заходьте, дівчата, відпочиньте. Ви звідки?» Она дала нам воды и оставила во дворе, а сама пошла в хату. Может, она и не думала ничего плохого, но мы были слишком напуганы и опять бросились бежать. Добежали до какого-то запущенного сада на окраине села и спрятались в кустах. Просидели в них до глубокой ночи, а потом опять пошли, в основном — по полю, чтобы, если кто-нибудь встретится, упасть в канаву, затаиться.

Так мы дошли до кладбища в Теплике, там отдохнули немножко и стали приближаться к местечку. По рассказу спасшихся я знала, что специалистов (и моего отца) разместили в маленьком гетто — доме Бершадского. И мы, прячась, по дороге направились к нему и зашли в дом. Света в нём не было, и узники не узнали нас. К счастью, и охраны в этот момент не было. Там их всё время пересчитывали — каждые несколько часов, проверяли, все ли на месте и нет ли кого чужого, потому что всё ещё выползали люди из всяких укрытий.
Когда узники поняли, кто мы такие, поднялся страшный переполох: люди испугались за себя — вот-вот должен был придти комендант Рудольф. Нас срочно отвели в заброшенный, полуразрушенный дом и оставили там до утра, надеясь за ночь что-нибудь придумать. Сидели мы в загаженном подвале и страшно замёрзли, сколько ни прижимались друг к другу. А ранним утром зашёл один из узников и отвёл в мастерскую, где они работали. Нас отвели на чердак, принесли еды и сказали, что отправят нас куда-то, надо только найти провожающего. А в гетто мы не можем находиться ни минуты, так как их всё время считают. Больно нам было, что всё вокруг родное, знакомое, а мы вынуждены прятаться.
Через пять суток нашли человека, знавшего дорогу за Буг, где была румынская территория — благословенная Транснистрия. Проводнику заплатили большие деньги, собранные со всех. А отца в эти дни я так и не видела ни разу: он работал в другом доме и не имел права оттуда выходить.
Перед дорогой наши принесли нам одежду — телогрейки, широкие спидныци, всё, как одевались украинки. Идти нам предстояло только днём, потому что ночью всё страшно охранялось. А следовать за проводником нужно было на расстоянии, лишь бы видеть его. Шли мы несколько часов, прошли километров тридцать. У самого Буга проводник завёл нас в какой-то дом и сказал: «Ждите. Вот вам вода, вот хлеб. За вами придут!» Много времени спустя мы узнали, что одну группу таких же, как мы, в этом доме забрали немцы. Наш проводник боялся, и заработать хотел, и боялся.
Возле этого места (село, кажется, называлось Чорна Гребля) был брод через Буг, а неподалёку мост, охранявшийся немцами. Мы специально подошли к реке — стирали, мыли ноги. Потом подошёл один человек, быстро показал нам место перехода. Мы сразу пошли, но когда приблизились к броду, началась стрельба. Но пули ушли в песок. И мы перешли!
На том берегу мы, обессиленные, упали в кусты. Проводник нас даже не подгонял. Через какое-то время к нам подошёл другой человек (их там, на этой переправе, действовало трое), он сразу сказал: «Где деньги?» Мы знали, что они зашиты в телогрейке, я распорола её и отдала. Боялась только, что он нас дальше не поведёт. Но он повёл. Шли мы ночью, стараясь двигаться перелесками, села обходили. Так дошли до Бершади, до Бершадского гетто, где были и мои родные — родной брат отца с семьёй. Вот как я попала на землю обетованную.
Приходу нашему обрадовались и не обрадовались. Было много слёз. А нам всё казалось странным: в этом гетто все жили в своих домах, спали в своих постелях, свободно ходили за водой (гетто вообще не было ограждено, но выход за пределы, конечно, запрещался). Ютились все в страшной тесноте, потому что в Бершади оказалось и много беженцев из Буковины и Бессарабии. Перед моими родными сразу встал вопрос: куда нас девать. В каждом доме висел список, составленный юденратом. В нём значились все жильцы, даже малые дети. Тех, кто приходил из-за Буга брали на отдельный учёт, но мои родственники опасались этого. Таким образом я жила у них нелегально: только спала, а целый день находилась вне дома. С питанием тоже было очень сложно: работал (ремесленничал) один дядя, кормя большую семью. Поэтому днём я ходила в некое подобие кухни или столовой, организованной нашими тепликскими ребятами, бежавшими сюда ещё до погрома. У них можно было раз в сутки получить что-нибудь горячее. Потом эти ребята ушли к партизанам, в живых остался лишь один из них. В Бершади действовал даже общественный детский дом. В нём находились в основном дети умерших от тифа переселенцев с румынской стороны.
В первую зиму я тоже заболела сыпным тифом. Больница была в бывшей аптеке. Туда свозили тифозных, которых никто не лечил. Медикаментов не было никаких: кто выживал, тот выживал. Я выжила, хоть потом с месяц не могла стать на ноги — заново училась ходить. Вернулась я из больницы ранней весной, а за время моего отсутствия к моим родственникам подселили семью переселенцев из Молдавии. Мне спать было негде, и я скиталась — то у одних, то у других ночевала. Это меня и спасло, потому что многих перешедших Буг и попавших в списки юденрата переправили обратно, на немецкий берег, где их и расстреляли. Там погибла и моя лучшая подружка Хайкеле.
В это время в Бершади появился мой отец. Он находился перед этим в Гайсине, бежал и перешёл Буг. Пришёл он совершенно больной, и я каждый день приходила в дом дяди ухаживать за ним. Отец страшно страдал, не мог смириться с потерей мамы. Ему всё казалось, что, может, случилось чудо и она жива...
Когда я немного окрепла, я встретила на улице одного земляка, предложившего мне поучиться на курсах медсестёр, чтобы потом уйти в партизанский отряд. Курсы в своём селе организовала фельдшер Маня Билляр, приходила туда преподавать и врач из села Устье. Нас учили оказывать первую помощь, накладывать жгут, вводить противостолбнячную сыворотку, перевязывать раны. Училось на этих курсах 10–12 девушек из гетто, я — самая молодая из них: мне исполнилось 15 лет. После обучения часть девушек действительно ушла в партизанский отряд, среди них две двоюродные сестры — Люба и Ева. Люба погибла перед самым приходом наших: её ранило, и она, боясь попасть в руки фашистов, застрелилась. Я же не смогла пойти в отряд по двум причинам: во-первых, тяжело болел отец, а во-вторых, я была совершенно разута: летом ходила босиком, а зимой привязывала к ногам всякую рвань. А Маню Билляр расстреляли потом вместе с другими бершадскими жителями, имевшими связь с партизанами.
Был подпольщиком и мой двоюродный брат Миша Винник. Он входил в подпольную группу, полностью выданную провокатором и расстрелянную. А в партизанском отряде воевали мои земляки Ефим Коган и Ефим Понаровский. Они тоже бежали из нашего лагеря, хоть сделать это после нашего побега стало очень сложно. Двух девочек (одна из них моя соученица Клара Ванштейн), пытавшихся бежать, схватили, привели в лагерь, заставили самим себе выкопать яму и на глазах у всех расстреляли. Потом их ещё неделю не закапывали, чтоб остальным неповадно было бежать. Но эти два Ефима всё же бежали, как и мы во время работы.
Моя же подпольная работа свелась к тому, что однажды Миша Винник попросил меня помочь провести день незамеченным одному связнику, пришедшему из другого отряда. Ведь в гетто в любую минуту мог войти румын или местный полицай. Я боялась, но повела его к речке, где мы и провели целый день. Вечером в гетто нас уже ждало несколько человек, и моего подопечного куда-то увели.
А через два дня брат попросил, чтобы я этого человека вывела из гетто. Для этого следовало перейти мост, охраняемый полицаями-украинцами. Среди них находился и один, славившийся особой жестокостью: нагайка у него была толстенная, и он колотил ею всех направо и налево. Я попросила у своей кузины юбку поприличнее, повязала платок, и мы с этим человеком, взявшись за руки, перешли мост. Полицай даже не заподозрил, кто я. Но сразу назад я не пошла: выжидала когда этот мерзавец сменится с поста. Таким образом я этого связного ещё несколько раз вводила и выводила из гетто. В этом, пожалуй, и состояла вся моя подпольная деятельность.
Но когда провокатор выдал подпольную организацию, начались аресты. Обнаружили и главную квартиру, где хранились списки лиц, причастных к этой организации: кто вещи собирал, кто продукты, кто средства. Каждую ночь ходили по домам и забирали людей. В одну из ночей пришли и к нам, но, так как спать мне было негде, я ночевала совсем в другом месте. Ещё на подходе к дому мне сказали: «Не ходи, у вас всех забрали». Но как же я могла не пойти домой? У меня там больной отец.
Я подошла к дому: дверь настежь (была зима), отец лежит на своём месте, над его головой вся стенка изрешечена пулями, но он жив. Кроме него в доме остался пятилетний сын моего двоюродного брата Сёмочка. Его отца и мать забрали. В доме полный разгром: двери сорваны, подушки распороты, всё валяется на полу... Но мой дядя с дочерью сумели скрыться. Отец сразу велел мне уходить, так как считал, что полицаи ещё вернутся. Но я его не послушала, согрела воды, одела ребёнка, напоила отца морковным чаем... И тут в дом вошли два немца и сразу ко мне, а я им говорю по-украински: «Я сусідка, я сусідка!» А они мне показывают на дверь: выходи! Но в это время кто-то их с улицы позвал, они вышли, а я сразу убежала через чёрный ход.
Как только немцы ушли, я вернулась и больше из дому не уходила. Отец уже находился в очень тяжёлом состоянии и надо было ухаживать за ним и за ребёнком. А дядя с дочерью прятались по чердакам, их тоже надо было кормить. Еду я брала у родственников, выменивала у крестьян. Мать и отец Сёмочки прятались в подвалах, им я тоже носила передачи. Немцы обнаружили их и вместе с другими задержанными вывели за местечко и расстреляли.
Мой отец не дожил до освобождения трёх недель. А как он мечтал дожить до освобождения! Когда я его хоронила, выхода из гетто уже не было, разрешали только вывозить покойников. Имелась и специальная телега для вывоза на кладбище и два еврея при ней. За телегой мог идти только один сопровождающий. Уложили отца, конечно, без гроба, прямо на телегу. Я одела его в самое чистое бельё, омыла ему лицо, проводила до ямы на кладбище... Вот так я и похоронила своего отца.
Он умер 24 февраля 1944 года. Дни до прихода наших были заполнены страхом и ожиданием. Отступающие немцы всё чаще заходили в местечко. Буквально каждую ночь проводились расстрелы. На каждом телеграфном столбе на центральной улице висели казнённые. Снимать их и даже подходить близко запрещалось. Но каждую ночь уже явственно слышалась артиллерийская стрельба, и был велик страх, что именно в последний момент нас уничтожат. Но то ли немцам было уже не до нас, то ли судьба хранила, но 14 марта, на рассвете в местечко начали входить наши войска. Нет слов, чтобы выразить это счастье! Мы плакали, целовали солдатам сапоги, бросались на шею... Солдаты даже отмахивались от наших бурных излияний.
А к вечеру на нас опять напал страх: нам показалось, что наши опять могут отступить. Мы с моей подругой выглянули на улицу и заметили цепочку наших бойцов с командиром во главе, идущих, как нам показалось, в направлении из местечка. Я бросилась перед ними на колени и стала умолять: «Возьмите нас с собой! Не оставляйте нас здесь одних!» А он нам сказал: «Идите, девочки, домой, постарайтесь эти дни, пока фронт здесь, пересидеть в погребе, в подвале, кто где может. Будет ещё стрельба, всё будет». Мы так и поступили. А Бершадь несколько раз бомбили, несколько бомб упало чуть ли не в центре местечка. По ночам всё ухало, гремело. Но через три дня все, кто остался в живых, всего человек 6–8, собрались и пошли в свой Теплик. Шли около двух суток, останавливались в сёлах, где нас уже пускали в хаты, кормили, хоть и смотрели на нас как на выходцев с того света.
Так мы добрались до Теплика, зашли в крайние дома, обитатели которых тоже думали, что ни один еврей не уцелел. Но нам помогали чем могли. Мне даже нашли старые галоши, а то я шла по мартовской грязи босиком.
На второй день с рассветом мы пошли на братские могилы. От той, первой, в которой лежали жертвы расстрела 27 мая 1942 года, не осталось никаких следов. Но рядом была ещё одна могила, в ней виднелись не полностью засыпанные трупы. Это уже жертвы второй или третьей очереди расстрелов — евреи из концлагеря, беженцы, переселенцы... Возле самой ямы мне бросились в глаза крохотные детские ботиночки.
Мы вернулись в местечко, попросили у тепличан лопаты, стали засыпать эту братскую могилу. Но с нашими слабыми силами на эту работу у нас ушла неделя. Кормились в это время мы тем, что давали нам соученики и знакомые. Они же нашли для нас кое-что из одежды. Я всю весну пробыла в Теплике, сюда же вскоре приехала моя сестра, устроилась на работу, а я пошла в школу. А через некоторое время нашёлся и наш брат, тот самый, которого с группой детей эвакуировали в начале войны. Он все эти годы работал на оборонном предприятии. Так распорядилась судьба, что мы, дети одной из многих уничтоженных еврейских семей, остались в живых.

Рассказ М.Н.Винник записала Н.Брумберг.
Подготовил материал к печати Г.Аронов.

 Источник: http://www.judaica.kiev.ua

Можно передать свои отзывы и замечания  по электронной почте.().Фотографии (которые обязуемся вернуть) с комментариями, направлять нам  по  адресу:

Mazus Semeon
Pinhas Lavon str. 3/4 
Qiryat Yam 29057 
Israel tel: (04) 8770-474
 

или Дмитрию Олидорту

НАШ РОД, все права защищены.
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS