«Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь...»

НАШ РОД

КНИГА ПАМЯТИ

naschrod.nsknet.ru


Здесь много того, что может быть не всем

интересно, но моим детям может

быть интересно, они многого не знают.

Спасибо тебе, Семен, что ты подвел меня на этот шаг

С уважением Анатолий Мерзон 11.03.2006г.

От Подмосковья до Морелии (Мексика)

Я, Мерзон Анатолий Евгеньевич, родился 22 июня 1948 года в городе Бабушкин Московской области. Сейчас - это район Москвы. Мы родились вместе с моей сестрой Цвид Еленой Евгеньевной (урожденная Мерзон). Наши родители Мерзон Евгений Наумович (он умер 31 декабря 2005 года в возрасте 95 лет) и Мерзон Галина Захаровна (урожденная Гися Зaйдeлeвна Олидорт), умершая 30 октября 2000 года в возрасте 77 лет.

Детство наше прошло в довольно большом деревянном доме недалеко от станции Лосиноостровская, в просторечии Лосинка. Это место навсегда осталось в моей памяти и я считаю его своей единственной малой Родиной. Там жило много еврейских семей, и я хорошо помню громкую еврейскую речь на идише.

Когда пишешь биографию, предназначенную для включения в книгу памяти о еврейских поколениях, нельзя не говорить о еврейском факторe в формировании мировоззрения. В нашей семье по линии папы проявлялся не то, чтобы антисемитизм, но какое-то снисходительно-презрительное отношение к евреям, особенно к местечковым. Хотя и папа и мама - выходцы именно из этих мест: папа – из белорусского местечка Зембин, мама – из украинского местечка Теплик. Я не думаю, что это был антисемитизм в обычном понимании этого слова, скорее это была попытка отгородиться, уйти от еврейской культуры и полностью прийти к русской, стать «полноправным членом советско-русского общества», а также уберечь детей от «негативных» последствий осознания их евреями. Уверен, что в глубине души папа гордился успехами евреев в различных областях советской жизни и вообще в мировой культуре. Помню, как он спрашивал у мамы: а такой-то - еврей? И мама с гордостью и неподражаемой интонацией отвечала - конечно.

Однако папе не удалось не дать нам почувствовать себя евреями. Советское государство об этом позаботилось. Как ни странно, я стал «русским» только в 51 год, когда приехал работать в Мексику, но об этом дальше.

Мама, наоборот, прививала нам хорошее отношение к евреям, гордилась своей принадлежностью к этому народу. Должен сказать, что у меня эта тенденция победила, хотя и не сразу – слишком велико было влияние папы. Он действительно очень одаренный человек и всегда был непререкаемым авторитетом в семье. К сожалению, маме не удалось реализовать потребность в общении с еврейской родней. Недалеко от нас, в Перловке, кажется, жила семья Исрула Олидорт, о котором можно прочесть в этой книге. Нам было известно, что они готовились всю жизнь к выезду в Израиль, активно участвуя в жизни еврейской общины. Видимо, из-за страха мы никогда не виделись с ними. Помню только один раз мы с мамой были в скорняжном магазине у Иды.

Вспоминать об этом стыдно и горько, но можно понять и моего партийного отца. С другими родственниками, например, с семьей Абрама Таратута, который был двоюродным братом мамы, мы дружили всю жизнь. То же относится к многочисленной маминой родне в Донецке. Видимо, папа позволял, так как они вполне вписывались в советскую действительность и вели вполне светский образ жизни. Мама рассказывала, что в юности дядя Абрама (так мы его называли) и тетя Женя были активными комсомольцами. Дядя Абрам был довольно известным адвокатом в Москве. Он помогал нашей семье советами, и даже один раз вел дело о наследстве квартиры моего тестя, когда уголовное начальство кооператива хотело ее у нас отобрать в годы перестройки. У меня сохранились очень теплые воспоминания об этой замечательной семье. Об очень обаятельном дяде Абраше с его очень правильным русским языком с легким, но характерным акцентом, об аккуратной, хозяйственной тете Жене, об очень милых и талантливых детях Виле и Тане. Никогда не забуду, как однажды, когда мы с мамой были в гостях у тети Жени, она рассказывала нам, как она готовила семена к посадке на даче, заранее наклеивая их на полоски бумаги. Мы с мамой были поражены основательностью подхода к такому простому делу. Это то, что, как мне кажется, не хватало нашей семье.

К сожалению, моя связь с Вилей и Таней потеряна, но я надеюсь, в частности, с помощью этой замечательной книги когда-нибудь возобновить ее.

Мы очень дружили и продолжаем дружить с семьей моей тети Мары Олидорт, особенно с ее сыном Сашей Гордоном, который служил в Москве. В последнее время возобновились наши отношения с Зиновием Гордоном.

С семьей моей тети Мали мы были очень дружны до ее преждевременной смерти в 1954 году. Мне было 6 лет и я хорошо помню дикий крик мамы и запах валидола, когда мы приехали из Сочи и папа в своей комнате сообщил маме о смерти ее сестры. К огромному несчастью ее сын, мой двоюродный брат Володя Добин, безвременно ушел из жизни.

У нас были контакты с семьей Володи Добина, я оказывал услуги его дочери Тане, которая окончила Педагогический институт, в котором я долго работал. Незадолго до смерти Володя побывал в доме моей сестры Лены в Москве. Однако настоящей дружбы у меня с ним, к сожалению, не получилось, вероятно, из-за различия в интересах и некоторых взглядах. Я сожалею об этом.

Я хорошо помню дядю Давида Олидорта, он был большой, удачливый и красивый, с голубыми глазами. На спине и груди у него были рыжие волосы, рыжий цвет был семейным у Олидортов. У моей мамы в молодости были изумительные рыжие волосы. Когда дядя Давид приезжал к нам в Лосинку, это был праздник. Мы с ним ездили кататься на Клязьминское водохранилище на лодках.

У него были замечательные дочки – Марина и Рая. Особенно симпатичной была Марина. Говорили, что она – в отца. После его безвременной смерти в 1963 году наши семьи стали отдаляться. Мы надолго потеряли друг друга. Только в 2005 году мы стали снова сближаться..

После окончания восьмого класса встал вопрос - в какую школу мне идти учиться. То, что должна быть математическая, – сомнений не вызывало. К тому времени я как бы уже определился в своих интересах. Большую роль в этом сыграл мой папа, который работал учителем математики в средней школе и который привил мне интерес к математике. Я считаю его первым и главным учителем, определившим мой жизненный путь. Он привил мне не столько интерес к решению математических задач и к математике вообще, сколько воспитал во мне вкус к красивым, неожиданным и изящным решениям. Он также развил во мне честолюбивое чувство успеха, когда мне удавалось найти такое решение.

Как-то мне внушалась мысль, что я способен решать математические задачи. У меня, действительно, получалось решать олимпиадные задачки не самой высокой степени трудности в силу некоторой натренированности в детском возрасте в формально-логических рассуждениях, счете, живости и некоторого воображения. У меня было много грамот за участие в районных и городских московских олимпиадах, и даже я доходил до О-1 (похвальный отзыв первой степени) за участие в очень престижной олимпиаде в МГУ. Однако настоящих успехов в олимпиадах мне достигнуть не удалось. Мне не хватало усидчивости, желания и умения читать книги по математике и вообще серьезно учиться. Мне нравилось самому думать и искать короткие и яркие решения задач, но идей для этого не хватало. А их можно было почерпнуть только из книг. Это неумение и нежелание рутинно систематически учиться мешало мне всю жизнь.

В очень престижную математическую школу номер 7, созданную известным в Москве и в стране математиком Николаем Николаевичем Константиновым, меня не приняли по причине плохого поведения в школе (о чем свидетельствовали многочисленные записи в дневнике), несмотря на хорошие оценки и обилие грамот.

Я поступил в 444 школу, которой руководил очень известный методист Семен Исакович Шварцбурд (он закончил свой замечательный жизненный путь в Израиле). К сожалению, мне не довелось у него поучиться, но папа был у него на открытых уроках и рассказывал, что это было за чудо.

К сожалению, эту школу я не окончил, по нескольким причинам – мне было далеко ездить, она находилась на Первомайской, и путь из Лосинки у меня занимал 1 час 20 минут. Но, видимо, эта причина была не главной. Мне не удалось там хорошо учиться даже по математике.

Мне было трудно и неинтересно на уроках математики, которые вел Яков Самойлович Черняк. Я не успевал делать все упражнения, которые он давал, и за это получал плохие оценки. Благодаря этому «учителю» и вообще этой школе, в частности, урокам литературы, где я также не мог написать трех предложений по сочинению, например, по роману «Мать», я почти разочаровался в себе и в математике, был на грани нервного срыва. По совету Рауля Натановича Гринберга, учителя математики и приятеля папы, я был отдан в вечернюю школу рабочей молодежи, где смог «сэкономить» один год, так как там сохранилась десятилетка, а в обычных школах уже ввели 11-летку. Мне, правда, пришлось для этого устроиться на электродный завод, мама мне в этом помогла. Получить липовую справку, видимо, не удалось. Там я добросовестно работал строгальщиком, но так и не научился делать образцы для испытаний электродов. Руки у меня, видимо, не к тому месту были привязаны в отличие от моей сестры Лены. Зато научился многому другому из рабочей жизни, чему не обязательно было учиться. Однако о людях с этого завода у меня сохранились гораздо более теплые воспоминания, чем о людях из 444 школы.

Вечернюю школу, где обучение было чистым фарсом, где красивые взрослые девки сидели на коленях у парней на задних партах, попивая пивко, я закончил с золотой медалью. С тех пор об этом с некоторым стыдом пишу в анкетах.

Моей мечтой и мечтой папы с мамой был мех-мат МГУ, куда я по недомыслию и полез, и где должен был провалиться на первом же экзамене. Однако получил 3 и прошел весь голгофский путь. На устном я получил 5 и мой экзаменатор даже хотел повысить оценку за письменную, для чего пошел к старшему экзаменатору Березину, известному математику, с ходатайством. Если бы это получилось, я бы поступил (с 4,5 евреи проходили) и мой жизненный путь, возможно, сложился бы совсем по-другому. Однако этого не случилось – система работала без сбоев. Разумеется, был получен отказ. Это был конец, но я ничего этого не понимал тогда, и пошел на физику, которую я выучил, как мне казалось, хорошо. Физикам отводилась роль чистильщиков в этом грандиозном спектакле под названием «вступительные экзамены на мех-мат», длившимся все годы советской власти, по крайней мере после войны (во времена моего папы еще можно было поступать евреям). (Кстати, семинарские занятия у папы вел Израиль Моисеевич Гельфанд, классик советской математики, ныне живущий и успешно работающий в США). И подозреваю, продолжающимся и сейчас, в наше время. Об этом написаны книги. Короче, физики сделали мне 3 на ровном месте, повышая трудность задач до уровня

«Эльцин-Шаскольская», доведя их количество до 10. Апелляция, разумеется, не помогла. Потом я узнал, что мои русские товарищи с 3,5 по математике благополучно проходили физику с тривиальными школьными задачками.

Аналогичная история произошла на следующий год с моей сестрой Леной при поступлении на хим-фак МГУ. Ее заваливали до тех пор, пока ей не хватило 1 проходного балла, при этом экзаменаторам, простым советским аспирантам, она, видимо, нравилась, и они это делали с сожалением. Но советская система всегда была сильнее людей и не позволяла проявить слабость или сочувствие – сам окажешься вне карьеры.

Оглядываясь назад, спрашиваю себя: а мог бы поступить? Да, евреев все-таки брали, но, видимо, самых выдающихся, или со связями в МГУ (родитель - профессор МГУ) или по очень большому «блату», например, детей специалистов по ремонту скоростных лифтов в здании на Ленинских горах. Вероятно, я должен был год готовиться с репетиторами с мех-мата, а потом снова поступать. Но я почему-то всегда куда-то торопился, а, может, не верил в себя, или родители не верили, что система даст сбой. Да и денег на репетиторов не было.

Мы решили идти на математический факультет Московского Педагогического Государственного Института – знаменитый МГПИ, где еще слышны были отголоски эпохи Визбора, Кима, Ряшенцева. Там я пробыл 5 счастливых лет. Нашел себе жену Нину Ильину. Однако настоящего математического образования там я не получил, что очень повлияло на мою жизнь.

Моим вторым большим учителем в математике был Дмитрий Абрамович Райков, профессор кафедры математического анализа на математическом факультете. Ему я благодарен за восстановление веры в себя. У него была хорошая научная биография, он работал с Гельфандом, Хинчиным, но, как говорят, был ярым советским человеком – травил Лузина. Может, его боялись и поэтому брали в соавторы. Но все это только слухи. Для меня он был и навсегда остался авторитетом, я его очень любил и старался ему подражать и подражаю всю жизнь в моей педагогической деятельности.

Он оказал большое влияние на мое математическое и педагогическое образование. Он был очень хорошим математиком, однако я застал его на исходе его карьеры, когда он разошелся с великими математиками, которые, видимо, подкидывали ему идеи, чем надо заниматься (а это, как известно, самое главное – угадать перспективное направление. Гельфанд, Колмогоров, Петровский и другие в частности потому ими и стали, что угадывали это), и выбирал сам темы для своих исследований. В основном, это были абстрактные разделы: общая топология, линейные топологические пространства, теория категорий. Это мне уже не очень нравилось. Я не чувствовал необходимость в решении задач в этих областях – мне они казались надуманными. К тому времени я уже походил на мех-мат МГУ, и познакомился с настоящей математикой.

Несмотря на то, что еще в институте сделал одну задачу, поставленную Д.А.Райковым, и даже опубликовал ее в Успехах Математических Наук (недавно узнал из GOOGLE, что результат называют леммой Мерзона), моя дальнейшая совместная деятельность с ним сложилась неудачно. Мне как-то не удалось почувствовать необходимость того, что он делал, меня тянуло к конкретному анализу, где было более понятно, что и зачем делается, например, к уравнениям математической физики. Но в этой области я был абсолютно безграмотным. Мне надо было много учиться и я пытался это делать, посещая спецкурсы на мех-мате МГУ. Но спецкурсы хороши после основных курсов, а их я не получал, или получал на мат-факе, где все было очень адаптировано. По-настоящему, я прошел курс мех-мата с моим сыном Кириллом, когда он учился там, и я помогал ему.

Окончательное мое образование я получил под руководством третьего моего учителя и большого друга Александра Ильича Комеча, которому я обязан всем своим образованием и вообще состоянием научных дел.

Я познакомился с ним в аспирантуре, примерно в году 72-73 на семинаре М.И.Вишика, куда я пытался ходить. Он рассказывал там свою диссертацию и сформулировал одну задачу, которую мне удалось решить довольно неожиданным простым методом (олимпиадная школа) и которая послужила основой моей диссертации, которую я с огромным трудом защитил в Баку в 1981 году.

Возвращаюсь к 1970 году - году окончания института. Кафедра математического анализа рекомендовала меня в аспирантуру, куда меня не взяли, так как претендовало много евреев, а всех взять было нельзя. Взяли иногороднего Владимира Соломоновича Ретаха, с которым я учился в одной группе и который был гораздо талантливее меня и работоспособнее. Сейчас он известный ученый, сотрудник Гельфанда, живет в США и работает в престижном университете.

Итак, надо было год продержаться, меня обещали взять на следующий год в аспирантуру. К тому времени я уже женился и ожидал первого ребенка, который благополучно родился в 1971 году. Это Ильин Юрий Анатольевич. Сейчас он доктор наук (PHD), живет и работает в Нидерландах, занимается сверхпроводниками. Женат на японке, детей, к сожалению, нет.

С огромным трудом мне удалось отвертеться от распределения в деревню на Волге учителем и счастливо избежать армии, чего не избежали некоторые мои сокурсники. Это удалось сделать, напрягая все папины связи в учительских кругах и при поддержке Галины Николаевны Смирновой, моей преподавательницы на матфаке. Меня пристроили в компьютерную лабораторию при кафедре Вычислительной Математики и Программирования, где в то время работали замечательные люди: Владимир Георгиевич Ашкенузе, Лидия Александровна Кронрод, жена легендарного Александра Кронрода (про нее ходила легенда, что она вытащила раненого Кронрода из-под огня во время войны), Александр Адольфович Бухштаб, классик в теории чисел, заведующий этой кафедрой, и другие. Мне повезло, хотя против меня был секретарь партбюро факультета, несмотря на то, что я не получил ни одной 4 за 5 лет обучения.

Как сейчас помню роковой день распределения в ректорате, когда проректор Пашканг, холеный красавец-мерзавец, с чиновничьей важностью спросил декана Ростислава Семеновича Черкасова – изумительного человека (редактора хорошего национального журнала «Математика в школе», активного участника Колмогоровской реформы математического образования в средней школе 60-х годов), доброго и благородного: «А если мы бы его послали, он поехал бы?» И Черкасов моментально ответил: «Конечно».

Итак, меня не послали работать в деревню на Волгу, таким образом я избежал участи моего папы, которого после мех-мата отправили работать учителем в сибирский поселок Оек, но это другая история. Кстати, возможно, эта ссылка спасла ему жизнь.

Я с удовольствием работал программистом, писал программы в кодах, понял, что такое БЭСМ, получил вкус к вычислительной математике, что потом мне пригодилось, но своих интересных задач у меня не было, за исключением, пожалуй, одной, которую не удалось опубликовать то ли по причине того, что она не интересная, то ли по другой, более вероятной и банальной.

Я мечтал об аспирантуре. Мне опять повезло, пришел новый зав.кафедрой Щенников Владимир Вениаминович – никакой математик, партийный функционер, из компании Белоцерковского – могущественного ректора МФТИ. Почему-то я ему понадобился, может, для рекламы или для завоевания сторонников в либеральной части профессоров, и он пообещал сделать мне целевую аспирантуру на кафедре мат.анализа. Это значит, что после окончания аспирантуры при этой кафедре он обязуется меня оставить при кафедре. Забегая вперед, скажу, что он это сделал с огромной неохотой, и я там прозябал 4 года, не допущенный к преподаванию, а допущенный только к программированию. Впрочем, я сам виноват отчасти, у меня были связаны руки, так как я не представил вовремя диссертацию , а когда я ее сделал, совет по анализу в МГПИ закрыли. В других местах в Москве я не мог защитить диссертацию по понятным причинам, о которых мне почти открыто говорили.

Особенно показательно в этом отношений история с защитой в Институте Прикладной Математики, которым руководил известный ученый, организатор советской космической программы, академик М.В.Келдыш. Он был известен как сравнительно либеральный человек. Я туда представил диссертацию благодаря мужу моей тети Безумову Николаю Васильевичу. Не могу не сказать несколько теплых слов о нем. Он был обаятельнейшим человеком, всю жизнь обожавшим мою тетю Стеллу Наумовну Мерзон. Он много сделал для нашей семьи. В частности, он помог моему двоюродному брату Саше Гордону перейти в более приличную воинскую часть, когда тот служил в армии в Москве.

Он работал в министерстве среднего машиностроения, как известно, главной конторе по всем ядерным советским программам, и его отдел имел выходы на этот институт. Я уже прошел все инстанции, но в это время умирает Келдыш, и директором становится академик Тихонов Андрей Николаевич – известный математик и не менее известный антисемит. Он категорически сказал «нет», несмотря на то, что его институт зависел от министерства. Не помогли очень высокие ходатайства из министерства. Это была последняя серьезная попытка прорваться с диссертацией в Москве.

Только в 1981 году по совету и ходатайству очень талантливого математика и человека Александра Иосифовича Шнирельмана, работающего сейчас в Канаде, мне удалось защититься в Баку.

В это время я уже работал на факультете начальных классов, уйдя туда с математического факультета в 1978 году. Там я работал под руководством зав.кафедрой методики начального обучения профессора Львова Михаила Ростиславовича. Сам он филолог-методист начального обучения, но уважал ученых- не методистов, что было редко, так как методисты всегда недолюбливали «чистых» ученых и те отвечали им «взаимностью». Любимый анекдот у М.Р. был про кота, который стал методистом после того, как его кастрировали. М.Р. еще один очень хороший человек на моем пути, он собрал на своей малозначимой кафедре хороших людей, одновременно он был проректором по научной работе института – должность не маленькая В этой должности он тоже пытался помочь мне, но также безуспешно.

Туда я перешел, так как там мне можно было преподавать (что вообще беспартийному еврею было трудно), после защиты можно было стать доцентом. Что по тем временам была почти вершина карьеры – 320 рублей в месяц.

Я счастливо жил там, увлекся математикой для начальных классов, много думал о том, как преподавать математику для будущих учителей начальных классов, написал учебник для факультетов начальных классов, несколько книжек для малышей по математике. Даже организовал коммерческий Центр развивающего обучения для маленьких, который немного помог мне выжить в начинающейся перестройке, и благодаря всему этому очень много времени потерял в математике. Там я проработал до 1999 года вплоть до моего отъезда в Мексику.

Тогда я не понимал очень серьезных последствий неинтенсивных занятий математикой, и, наверное, так бы и не понял, если бы не Перестройка.

Нельзя сказать, что я совсем оставил математику, но это было крайне нерегулярно. Как-то непонятно было, зачем ею заниматься – «прибыли» никакой, а глубоких внутренних интересов, которые превалировали бы над меркантильными интересами, видимо, не было. (Хороший урок для молодых - не сбивайтесь с выбранного пути, даже если боковые дороги вам кажутся более перспективными).

Я увлекся деланием «жизни» - квартиры, машины, репетиторство и т.д. Но с началом перестройки, когда перестали практически платить зарплату, когда можно было выезжать в другие страны, когда стали приглашать советских математиков, и когда обесценилась абсолютно зарплата доцента, я понял, как много я потерял.

Ситуация была драматической. Еще один тяжелейший удар я перенес после смерти моего шурина Сергея Федоровича Цвида, внезапно и по непонятной причине умершего в 1990 году в возрасте 41 года, будучи, как нам всем казалось, достаточно здоровым человеком. Это был очаровательный человек, умница, талантливый, шахматист, спортсмен, балагур, добряк, любимец женщин и мужчин, отец двух замечательных детей – моих племянников Жени Цвида, живущего сейчас в США, и Нади Цвид, живущей в Москве.

Мне пришлось ездить по северАм (именно так – с ударением на последнем слоге), чтобы прокормить свою семью. Кроме того, мне удалось получить звание Соросовского Доцента, что дало мне денег и чем я очень горжусь, и с помощью А.Комеча получить другие гранты по математической линии.

Я кинулся наверстывать упущенное, но было поздновато. Хотя с помощью А.Комеча мне удалось продвинуться в математике, особенно после решения проблемы Урселла, которую он привез из Франции. Эта проблема сыграла решающую роль в моем выезде в Мексику. Однажды на конгрессе во Франции я познакомился с Петром Жевандровым, который много времени уже работал в Мексике и на которого эта задача произвела впечатление, так как он много лет занимался волнами на воде. Он пригласил меня в Мексику, я приехал, осмотрелся, мне понравилось, и через год, в феврале 1999 года, я приехал сюда работать в возрасте 51 года и работаю очень счастливо и довольно плодотворно по сей день уже 7 лет в Институте Физики и Математики Мичиоканского Университета в Морелии, что в 4-х часах езды от столицы. Я молю Б-га о том, чтобы он дал мне здоровья, так как работа здесь очень интенсивная. Здесь я опять почувствовал себя математиком и педагогом, но уже математики, а не Б-г знает чего под названием «Теоретические основы начального курса математики». Для этого, правда, мне пришлось в 51 год много чего выучить: испанский, а также много из математики, так как я никогда ее на таком уровне не преподавал. Конечно, отставание и потеря времени сказались, и дают себя знать здесь, в Мексике - мой curriculum сильно уступает curriculum*ам моих сверстников и более молодых (мои педагогические заслуги, ученики совершенно не засчитываются), что сказывается, например, на моем рейтинге в национальной рейтинговой системе, и, соответственно, на зарплате и престиже.

Однако это не носит рокового характера. Я чувствую себя «в своей тарелке». Впервые я на месте. Могу сказать, что моя карьера достигла своего пика. Я сделал несколько работ по очень старым идеям еще 70-х годов по диффракции Зоммерфельда. В Москве это было как бы незачем особенно делать, а здесь за это хобби еще и деньги платят, несравнимые с московскими. Я полюбил Мексику за 7 лет пребывания здесь. Это красивая и добрая страна с неагрессивным населением. Хотя есть, разумеется, много того, что не может нравиться. Но здесь парадоксальным и счастливым для меня образом интересы местной власти совпали с моими – здесь почему-то платят приличные деньги профессорам университетов. Почему это так здесь происходит на фоне, мягко говоря, небогатой жизни и сколько это еще продлится, мне не ясно. Но пока я счастливо здесь живу, как и огромное количество моих соотечественников (да и не только, а и немцев, например) - математиков, физиков, музыкантов, медиков, тренеров спортивной гимнастики, преподавателей балета и т.д.

С Петром Жевандровым я проработал 5 лет, мы сделали несколько хороших работ, однако затем мне пришлось с ним научно и человечески расстаться при довольно драматических обстоятельствах. Этот человек сыграл в моей жизни очень большую роль – благодаря ему я попал сюда. В каком-то смысле он стал моим 4-м учителем, я многое взял у него для жизни в Мексике и в математике. Я добросовестно на него работал, пока он сам не захотел со мной расстаться.

Сейчас здесь со мной живет моя жена Нина, она смогла сюда приехать в 2004 году, мы купили в кредит дом. Мои дети были здесь, мы живем e-mail*ами, мечтаем пригласить всех в новый дом, что я и делаю, обращаясь ко всем родственникам. Здесь есть что посмотреть. Мы обеспечим приглашение.

Мои e-mail:  

Dr. Anatoli Merzon

Можно передать свои отзывы и замечания  по электронной почте.().Фотографии (которые обязуемся вернуть) с комментариями, направлять нам  по  адресу:

Mazus Semeon
Pinhas Lavon str. 3/4 
Qiryat Yam 29057 
Israel tel: (04) 8770-474
 

или Дмитрию Олидорту

НАШ РОД, все права защищены.
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS