«Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь...»

НАШ РОД

КНИГА ПАМЯТИ

naschrod.nsknet.ru


Все, что слышала от мамы

Димка забодал: напиши да напиши все, что помнишь о нашей семье, о родственниках. Я попробую записать то, что помню, что слышала от мамы, от тети Беллы, от Тамары Проэктор и от очень старенькой милейшей тети Фени Проэктор. Конечно, все рассказы я тоже не помню, но что помню, уж не взыщите.

Свою бабушку со стороны мамы я знаю только по фотографиям, а о ее семье только по рассказам мамы. Родом она из Латвии, из города Краслава. Семья была большая, отец умер рано, оставив кучу детей, младшему из которых - Хаиму - было три года. Бабушка, Сегал Мария Борисовна, была старшей в семье. Это была красивая девушка, в которую влюбился мой дед 28 лет отроду. В 1916 году мой дед, Скоп Семен (Залман) Аронович служил а гренадерском полку царской армии и квартировал в Риге. Это был почти двухметровый великан, полный кавалер солдатского Георгия, недюжинной силы с великолепными усами. Если учесть его непопулярную национальность, становится ясно, что он был действительно выдающийся типаж. Но несмотря на колоритную внешность он не произвел должного впечатления на 16-летню красавицу, озабоченную голодными ртами младших братьев и сестер. Нужно сказать, что дедушка Скоп в 19 лет уже имел желание жениться. Он опрометчиво рассказал об этом соей матери. Прабабушка была к тому времени дважды вдова, сама поднимала дочь и двух сыновей, держала в своих крепких вдовьих руках магазин и имела характер мужской и очень властный. Говорят, что очень много кровей было намешано в нашей прабабушке: еврейская, караимская, татарская да еще бог весть какая. Овдовев впервые, она с дочерью Анной (Этель), по обычаю, вышла замуж за брата покойника-мужа родила ему двух сыновей, старшего Семена (Залмана) и младшего Иосифа и снова овдовела. Так вот эта вдовушка, услыхав о намерениях старшего сына жениться, так отходила его скалкой и кнутом, что он о своем желании подзабыл надолго и опомнился только через десять лет, влюбившись в красавицу-сироту. Далее произошло событие, заставившее Марию взглянуть по-другому на георгиевского кавалера. Соседом семьи Сегал был бедняк-извозчик. Его старая кляча тянула не только телегу, но и уйму голодных ртов. Не вынеся такой тяжкой доли кляча скончалась, оставив рты голодными. И мой благородный дедушка подарил извозчику новую лошадь. Это был не красивый жест, а проявилась человеколюбивая натура моего деда, его беспредельная доброта и сочувствие людям, которым мы - подросшие внуки - были свидетелями уже в более поздние годы. Прожив всю жизнь в Геничевске и окрестностях он не задумываясь, не оборачиваясь на отдачу помогал людям всем, чем мог. Когда он умер 79 лет от роду осталось море людей, которые должны были ему деньги всеми деньгами когда-то имевшими хождение на территории царской России, керенками, дореформенными и после реформенными деньгами всех лет. Он долги не собирал, просто молчал о них. Он всегда работал как вол и имел немало средств. Факт покупки кормилицы бедняку-извозчику обратил внимание Марии на бравого гренадера и она согласилась выйти за него замуж. Срок службы подходил к завершению и нужно было отбывать в Геничевск. Кроме мамаши Скоп предстояла встреча и с сестрицей Анной. Анна была копия мамаша унаследовала не только властный характер но и стервозность матери, хотя и нежно и преданно любила братьев. Она пережила в ранней молодости личную трагедию неудавшейся любви. Ее любимый растворился в туманной дали как только узнал, что девушка ждет от него ребенка. В то время родить в девках было несмываемым позором, тем более в более чем провинциальном Геничевске. Кое-как выкрутившись из этого положения прабабуля пристроила новорожденного младенца в хороший зажиточный дом бездетной пары с условием, что те уедут далеко и никогда не дадут о себе знать. Потом нашелся добрый, милый, душевный сапожник-латочник Гриша Гозенбук, любивший Эталь Скоп всегда, на все закрывший глаза. Он с огромным удовольствием женился на Эталь и результатом стал рожденный 23 марта 1911 году сын Леонид, в последствии мой любимый, хотя и выносимый с трудом дядя. Характер и ум он унаследовал от Этель Скоп, конечно, был блестяще образован и умен.

Так вернусь к женитьбе моего деда. Зная домашнюю обстановочку, дедушка после службы завез молодую жену в стольный град Харьков, одел-обул, прикупил кое-какое приданное и свадебный подарок: флакон французских духов. (Уже много позже, когда внучки наносили боевую раскраску на свои молодые лица, дедушка произносил неизменную фразу:"Ваша баба окромя французских духов ничего не позволяла себе»). Экипировав таким образом Мусеньку (как он ее называл) он отвез ее в Геничевск. Свекровь и золовка приняли Мусеньку высокомерно. Ну и что, что красива? Бесприданница, черт знает откуда, по-русски ни слова, хотя на идиш говорила хорошо. Все время попрекали ее бедностью. Дед постоянно в работе, бабуля двум мегерам на растерзание. Была у нее хорошая подружка - Фенечка Проэктор, было с кем поделиться, кому поплакаться. В 1918 году родился у Скопов первенец - сын Борис. К тому времени была создана еврейская сельская коммуна «Роте фане», дед как вошел в нее, так и был избран председателем. И сколько лет прошло до 1959 года - столько и председательствовал мой дедушка на земле, название которой Чонгар. Бабушка тоже работала в коммуне, позднее в колхозе. Вообще-то она могла не работать, но всегда считала* что если у председателя жена не будет работать, то он и не сможет никому сделать замечание по поводу работы. А дед всегда говорил: «Чтобы дурь в голову не лезла должны быть заняты руки». Позднее коммуна переросла в колхоз «Социалистический путь». Дедушка и там был председателем. В 1923 году родилась моя мама, в 1928 году - младшая дочь Скопов- Кларочка. Латвийская родня не забывала Мусеньку. Ее брат Яков, оставшийся старшим после отъезда сестры, не хотел жениться пока не увидит, что у Мусеньки все в порядке и она счастлива. И вот году этак в 1937( точно не знаю) он решил приехать в Чонгар. А Латвия в то время была буржуазной, ее еще не «осчастливили» присоединением к СССР. С большими трудностями, но он приехал. Горячая была встреча, был он в гостях несколько дней, все это время двери в доме были распахнуты, не ели, не спали -только разговаривали. По его возвращению в Ригу его быстренько арестовали как советского шпиона. Он познал все прелести латышской тюрьмы, допросов на электрическом стуле, избиений. Но какой он шпион? Как уж его выпустили из тюрьмы не знаю, но после тюрьмы он женился. Родилась у них с женой Гитой очень красивая девочка Русочка. То ли вдоволь он наглотался латышской тюрьмы, то ли чувствовал русское присоединение, но уехал он в Австралию. Условленно было, что устроится и приедет за семьей или вызовет их к себе. Но тут СССР «освободил» Прибалтику, а в 1941 началась война. Гита и Русочкой попали в Рижское гетто, там и погибли, бедные. Из всей родни моей бабушки знаю я Якова по рассказам мамы, по фотографиям да по нескольким письмам уже мне из Австралии. Он там не женился, всю жизнь прожил один и умер там же в Мельбурне. Еще по рассказам я знаю сестру моей бабушки Лию(Лею). Только не знаю родная это была сестра или двоюродная. Когда началась война, ее со всем предприятием где она работала погрузили в вагоны как они на тот момент были (без вещей, без еды) и отправили на восток. Где-то в Казахстане или в Узбекистане она страшно бедствовала, пока ее не разыскала моя мама (мама тогда уже была в армии). Мама работала на офицерской должности, хотя имела звание лишь старшины) и весь свой офицерский паек отсылала ей: мыло, сахар, крупу и т.д. После войны каким-то образом Лия попала в Америку. Там ее разыскал Хаим, уже живя в Израиле. Но на вопрос мамы о Лии, на просьбу прислать нам ее адрес он ответил как-то туманно, что Лия не достойна, Анечка, твоего внимания. Видно он написал ей в Америку, но Лия или ответила холодно или чем-то еще его обидела. И я так поняла, что в erb письме речь шла о моей мама. И вот чтобы Анечку-«крошку» (он так называл маму в письмах) не травмировать нам адрес не достался. Нам ничего не нужно от Американской тетушки, но у нее же были, наверное, дети, есть внуки. А это родня, которой так мало на земле. Я вообще хочу, что бы мальчики мои открыли сайт в интернете и призвали всех пользователей с фамилией Олидорт ,Сегал или Скоп откликнуться. Может, выловили бы родню.

Хаима тоже призвали в армию во время войны, но в 1942 году он заболел желтухой и так тяжело, что несмотря на тяжелейшее положение на фронте его комиссовали. А он все время поддерживал связь с мамой. Когда мама узнала о его болезни (а у него еще. нашли туберкулез), она написала ему, что бы он ехал к дедушке в Саратовскую область (туда эвакуировали колхозы из Херсонской области). Хаим поехал и всю жизнь вспоминал маме ее слова из письма к дедушке: «Папа, прими Хаима как родного». Ни дедушка, ни мама этого человека никогда не видели, только знали, что это бабушкин брат. Вот приехал он и несколько месяцев только спал, ел, опять спал. В общем выходил его дедушка Скоп. После освобождения Латвии от фашистов он вернулся в Ригу, жил там, работал на ВЭФе, но всю послевоенную жизнь желал уехать к единственному оставшемуся брату - Якову в Австралию. Ну, ясное дело, кто его выпустит? Восемь лет он «был в отказе», ему еще повезло, что его не упекли в психушку. К нам в Донецк приезжал несколько раз. Последний раз перед отъездом в Израиль в 1963 году. Тогда было тревожное время. Государственный антисемитизм расцвел махровым цветом, мама была членом КПСС, заграничные связи преследовались необычайно, папа к том времени уже умер, естественно, единственный кормилец в семье с двумя дочками-подростками не могла рисковать дальнейшей судьбой дочерей. Мама не переписывалась с дядей, а дедушка Скоп переписывался. Но письма приходили нерегулярно, зато регулярно терялись в процессе прохождения. Репутация и имя дедушки-Скопа надежно защищало его от «компетентных органов», дедушка резонно рассудил, что терять ему нечего, пенсии его не лишат, орденов тоже. Но дедушка умер в 1966 году и переписка заглохла. Но дядя ни на секунду не забывал о своей дорогой «крошке» Анечке. Мы получали от него приветы и редкие гостинцы через его знакомую в Риге. В СССР дядя не женился, резонно полагая, что это может быть препятствием к выезду, а дама знакомая у него была. Вот она иногда присылала нам приветы. В 1978 году я попросила адрес его и написала ему в Израиль. Не потому, что была очень смелая. Скорее, не вполне тогда понимала ситуацию в стране. Но факт остается, я письмо написала, он нам с огромной радостью ответил и мы не теряли его из виду до его кончины в 1996 году (точно не помню). Через него мы получили сведения о Якове, о том, что они общаются, ездят друг другу в гости. Братья помогали единственной племяннице(нашей маме):присылали посылки, передавали деньги. Я всегда жалела, что мне не хватило ума в то время, попытаться уехать в Австралию. Хотя бы попытаться. А может это и хорошо, что не попыталась. Потом бы томилась в психушке. Вот я смотрю иногда на фотографию молодого Якова и все мне кажется, что похож он на Стивена Сигала. Сигал где-то в интервью сказал, что его предки из России, фамилия его пишется Sega!, вполне могла читаться в России как Сегал. Памятуя о пропавшей на американских просторах Лии (Леи), может статься он его потомок? Просто интересно...

Бабушка наша не дожила даже до конца войны. Ее расстреляли в Геничевске вместе с другими евреями. Когда началась война дедушка эвакуировал колхоз, свое любимое детище. Это не значит, что он бросил семью на произвол судьбы, отнюдь. Он оставил бабушке достаточно средств, что бы она могла уехать из Геничевска. Сам же он руководил эвакуацией на Чонгаре, это 40 км от Геничевска, в то время расстояние вполне приличное для катания туда-сюда, да и обстановка не располагала. Бабушка сама не изъявляла большого желания уезжать. Она хорошо помнила жизнь в почти немецкой Латвии, справедливо полагая, что война - это когда бьются на поле брани мужчины, а мирное население (тем более женщины и дети) в военных действиях участия не принимает, Да еще был у нас оч-чень дальний родственник, всех уговаривающий оставаться: дескать, немцы культурный народ, мирное население не трогают, Дай как было, выросшей в бедности Мусеньке, бросить все, что с таким трудом наживалось? Когда стало ясно, что нужно было уходить во что бы то ни стало, было поздно уходить. Она только собрала младшую дочь Кларочку и отправила «к папе в колхоз», на сороковой участок колхоза «Соцпуть». Она справедливо полагала, что люди помогут. «Папа никому не делал зла», - говорила она 12-летней дочери. Действительно, всю жизнь дедушка Скоп делал людям только добро, его колхозники жили неплохо, даже самые бедные учили обязательно детей в городах. Как показатель - то, что во время голодомора тридцатых годов у дедушки в колхозе не умер от голода ни один человек. Когда я была еще девчонкой, приезжая к дедушке в колхоз, часто беседовала с пожилыми женщинами, знавшими мою бабушку Мусю. Это Якубовская , санитарка в больнице была, и еще была учительница Рива Григорьевна. Так Якубовская рассказывала, что во время голода дедушка привозил домой за пазухой, как щенят, малышей. Бабушка их лечила от чесотки, выводила вшей, • кормила и ставила на ноги, а потом дети возвращались к родителям. Одного такого - Додика Сухотинского- я знала. Потом еще, когда мне было лет 10-12, уже в Геничевск приезжала женщина, ее звали, кажется, Вера. Она долго плакала перед портретом бабушки, а потом мама рассказывала, что ее тоже от голодной смерти спасла моя бабушка. В середине тридцатых годов стали образовываться поселения из немцев-беженцев. Были такие и в Чонгаре. Маленькая Кларочка подружилась с девочкой Бертой. Вечером она приходила домой и плакала от того, что у Берты нет чулок, она голодная и просит сахара. Конечно, бабушка тут же собирала корзинку с продуктами, одеждой, бельем и прочими нужными вещами и маленькая Кларочка тащила все это по темноте Берте или кому-то еще. А по темноте именно потому, что бы людям не было неудобно за свою бедность, что бы не конфузить их. Я часто думаю, как моего дедушку обошли репрессии тридцатых годов. Он ежедневно, уходя на работу, прощался с детьми и просил их не оставлять маму. Но его не арестовали, не сделали из него врага народа, не сослали и не расстреляли. Наварное потому, что он действительно делал много добра людям в то время никто на него не капнул, не написал донос. Хотя уже события войны выявили человеческую подлость.

Когда Кларочка добралась до «папиного колхоза» на сороковой, осенью 1941 года, ее приютил немец-колонист, назначенный новой властью старостой. Он хорошо знал Скопов и выдавал девочку за прислугу. Но все же знали, что это председательская дочь, еврейский ребенок. И сосед наш, Абрам Сердюк, донес на нее в комендатуру. Девочку расстреляли 7 января 1942 года. Кларочке было тринадцать лет. Один из братьев Сердюков - Шура- был маминым учеником, хоть и был ей ровесник. После окончания 10 классов маму не взяли в институт, ей не было 16 лет. Вот и пришлось ей год учительствовать на девятом участке колхоза. Там ученики были старше мамы, у нее же учился и Шура. Уже после войны Абрам Сердюк клялся, что это не он сдал Кларочку немцам, но люди же знали.

Старший брат мамы - Борис - бабушкин любимец и любимец всех барышень колхоза, после семи классов прошел учиться в техникум, но вскоре попал в военное училище, где его и застала война. И как миллионы молодых, плохо обученных ребят он погиб в 1942 году под Лугой Ленинградской области. Из маминых воспоминаний это был крупный парень, как говорили «Скоповской породы». Тамара Проэктор рассказывала мне, что когда в доме становилось темно - значит приехали Скопы и идут мимо окна. Был очень добрый, очень любил свою маму, всегда ждал ее с работы дома, куда бы его ни звали друзья, он никогда не уходил не дождавшись маму с работы. «За что меня девки любят, -спрашивал он, - петь я не умею, танцевать тоже, на гармошке не играю». Это был обязательный набор для успеха в деревне у девиц. У нас есть его довоенные фотографии и фотография его в военной форме с друзьями. Так на фото у него плечи шире, чем у двоих приятелей вместе взятых. И, наверное, Димочка прав: если дети не будут читать эти записки, то уже Кирюшенька вряд ли вспомнит, что у его папы был знаменитый, очень хороший прадед, где погибла прабабушка, где могила прадеда. О том, что Катенька не вспомнит обо мне, я не сомневаюсь.

После войны в живых осталась мама и дедушка. Дедушка благополучно эвакуировал колхоз в Саратовскую область. Туда же эвакуировались еще 14 колхозов из Херсонской и Запорожской областей. Я просто не знаю, в какой области находился дедушкин колхоз. Все время Чонгар был то Запорожской, то Херсонской области. Вот председатели четырнадцати колхозов и выбрали Скопа председателем объединенного колхоза в Саратовской области. А вернулся он из эвакуации уже с новой женой-фельдшером Эсфирь Исааковной Копулер. Тетя Белла рассказывала, что в молодости была она красивой, но оч-чень раскрепощенной дамой. Своего тихого, безропотного мужа не замечала по пустякам, он должен был зарабатывать, что бы содержать семью и помалкивать тихонечко. Были у нее две дочери - Фаня и Инна. Фаня была старше мамы на два года, а Инна младше на год. Они вернулись из эвакуации вместе с матерью. Муж Эсфирь Исааковны оставался в Геничевске во время оккупации и, конечно, погиб. Мачеха знала дело туго, работящий, всегда обеспеченный Семен Аронович был завидной, партией. Любви она к нему не питала, но здраво рассудила, что сможет с его помощью вывести дочерей в люди, и не просчиталась. «Ясно дело», ни о какой любви к падчерице, моей маме, речи на было. Своя рубашка ближе к телу.

Война застала мою маму в Горьком. Она гостила там у родственников. Конечно, бросилась она домой в Геничевск. Умоляла бабушку отпустить с ней Кларочку, если уж бабушка не хочет уезжать. Бабушка не отпустила ребенка с «девчонкой». Маме было восемнадцать лет. Как раз тетя Белла Гозенбук приехала туда же за Витенькой, он гостил с бабушкой, матерью тети Беллы, в Геничевске, и бабушка отправила маму с ней. Доехали они вместе до Москвы. В Москву пускала только по прописке, тетя Белла поехала, а мама поехала дальше, в Горький к родственникам. Там она пошла работать на военный завод, потом добровольцем в армию. Всю войну она была военным человеком, зенитчицей, связистом. Демобилизовалась в сентябре 1945 года с Дальнего Востока, после окончания военных действий против Японии. Вернулась в Чонгар к отцу, горько оплакала потерю мамы, брата и сестрички и стала ждать папу.

Папа мой, Олидорт Давид Иосифович, родом был из многодетной семьи. Родился он в местечке Теплик Гайсинского. района Винницкой области. В семье было десять детей, но до взрослого возрасти дожили шестеро: Яков, Шмилик (Самуил), Мариам (Маня), Маля, Давид (мой папа) и Гися (Галина). Дед мой Зейдель-Иосиф-Вольф Олидорт, по рассказам моих папы и мамы, был человеком умным, грамотным-(читал и токовал Тору!), но не очень работящим. Он носил белоснежную бороду, был высокого роста. Отличался действительно незаурядным умом, не имея светского образования запросто разбирался в математических задачах десятиклассницы Гиси. Работал он резником при синагоги, кошерно резал птицу, великолепно играл в шахматы, раздавал бесплатно добрые советы, а тянула всю голодную ораву детей моя бабушка Рейзл. Мама вспоминала, что бабушка всегда была в работе. Но что же ей было делать, если детей куча, муж только играет в шахматы, а есть хотят все. Переселились они в Чонгар где-то в году 1932-1933. Может быть я ошиблась, но точно не знаю. Старший Яков женился на дочери раввина, Рахиль Александровне (?) Рубинштейн. Она в молодости была красивой образованной девушкой. Закончить в царское время гимназию еврейской девушке было не просто, а она закончила, много читала, но была очень религиозна. У них было двое детей - Эгйма и Александр. Шмилик женился тоже на красавице, Любови Иосифовне Футуринской. У них тоже было двое детей. Дочь Сара (Софья) и сын Моисей (Михаил), Они жили, по-моему, на десятом участке, точно не помню. В 1940 году, после окончания финской войны, папа приехал к брату Самуилу в гости в Чонгар. Люба решила его сосватать к моей маме. Но знакомство папа начал не с невесты, а с ее родителей. Тетя Люба познакомила его с бабушкой и дедушкой Скопами, он им понравился. Дедушка мой вообще был мудрым и прозорливым человеком. Он разглядел в папе хорошего человека, бабушке папа тоже понравился. Бабушка вообще была сторонницей ранних браков, маме не было и 18 лет тогда. Но невеста не догадывалась, какое счастье привалило в их дом, и, оставив жениха общаться с родителями, спокойно ушла на танцы. Но мой папа такое положение мог терпеть недолго, и на следующий вечер благополучно увел ее у кавалера. Что уж там было не знаю, но мама должна была выйти за папу еще до войны, но не судьба. Когда началась война папа был у родителей в Сталино(Донецк), куда ранее переехали бабушка и дедушка Олидорты, мама в Горьком. Потом папа попал в действующую армию, мама ушла добровольцем. И всю войну были только письма.

Правда, после ранения папа лежал в госпитале где-то под Горький. А мамина часть была на формировании и обучении при самолетостроительном заводе там же. Когда в увольнительную мама пришла к родственникам, ей тетка сказала, что видела Давида в городе, на костылях. Но мама не знала, что папа ранен и находится в госпитале и не поверила тетке. Вот такой случай. Искала папу по всем фронтам, в1941 году всюду шло отступление, была путаница в документах, и не знала, что находится рядом с папой. Долгая война была. Остались от войны невосполнимые утраты, тяжелое ранение папа, фотографии молодых родителей наших в военной форме, папины военные песни прошли через все наше детство. И еще любовь наших родителей. Мне иногда казалось, что папа маму любил больше, чем нас, детей. Хотя я и понимаю, что этого почти не может быть, но любили они друг друга очень.

Папа демобилизовался позже мамы. Мама успела поступить в институт в Симферополе, в педагогический. С ее поступлением была связана неприятная и обидная история. Мама очень хотела стать юристом, и подала документы в юридическую школу в Херсоне. Но документы ей вернули, а дедушке объяснил его хороший знакомый - директор этой школы. Есть распоряжение в школу брать лиц только коренной национальности. Мама, родившаяся в Геничевске, всю жизнь прожившая там, всю войну защищавшая страну, не является в своей стране коренной национальностью. И пришлось маме идти на исторический факультет Симферопольского пединститута. Но в конце 1945 года нарисовался жених, приехал на крыше вагона. Его уже и не ждали, все возможные поезда через Чонгар прошли, но нужно было хорошо знать папу. Он приехал как договаривались. В Новый год сыграли свадьбу и молодые уехали в Сталине. Родителей папы уже не было в живых. Бабушка Рейзл умерла раньше дедушки, дедушка умер перед войной, года не знаю. Папу поселили в их квартиру, так как его оттуда мобилизовали на фронт. Там же в Сталино жила старшая сестра папы - Маня, с мужем Левой (Леонтием) Гордоном и сыновьями Зямой (Зиновием) и Сашей (Александром). В Сталино из эвакуации вернулись две невестки-вдовы с детьми - Рахиль и Люба. Компания собралась веселая. Еще были у нас дальние родственники, можно сказать седьмая вода на киселе, Давид и Ривекка Рубинштейны с сыновьями Женей и Наумом. Все, конечно, обросшие родственниками, но тот контингент, о котором я записала, был неизменен. С войны папа вернулся из братьев один, поэтому вокруг него все кучковались. Я помню праздники в нашем доме. Собирались все и моя бедная мама с ног падала, готовила угощения к приходу гостей. Особую заботу представляла Рахиль, поскольку она была очень набожна и еду могла есть только кошерную, а у нас в доме этого не соблюдали. Но все равно у нас была хорошо. Я не говорю о «минутах разногласий», мягко говоря, когда вдовы переругивались из-за своих отпрысков и тетя Маня обязательно была участником перепалок. Но обижаться каждый мог всерьез только дома, в присутствии папы никто не стеснялся, но эмоции сдерживали. Саша Гордон неважно учился и очень хорошо помню, что тетя Маня приходила с учебниками истории или географии, что бы заставить его прочитать. Старший ее сын, Зяма, до седьмого класса учился не очень, но школу закончил вполне хорошо, был хороший математик. Уже будучи в институте я обращалась к нему за помощью. Он так толково, интересно объяснял, что все было понятно и просто, казалось так легко, что я чувствовала себя дурковатой, что не могла разобраться сама. Я думаю, что, если бы не его язвительный характер, он мог бы быть толковым преподавателем. Но никогда, ни на секунду, не было у меня сомнений, что он очень любит нас с Мариной, мы для него родные. Больше всех в нашем доме проводил времени Миша Олидорт, сначала с друзьями, потом с красавицей-женой Ольгой и первой нашей племянницей Людочкой. Папа и Миша хорошо играли в преферанс, всегда собиралась компашка расписать пульку. Я лучше всех до сих пор знаю Мишиных друзей-преферансистов. Они дружили не только, конечно, на почве преферанса. Они дружили, по-моему, со школьных лет и сохранили хорошую дружбу поныне. А самое яркое впечатление детства - это играющие мужчины у нас в доме. Иногда папа задерживался на работе, а молодежь располагалась без него, играли увлеченно и долго. Старшие двоюродные братья - Саша и Миша Олидорты и Зяма Гордон после школы поступили в институт, все в политехнический, тогда горный. Учились все хорошо, но в разные годы. И с детства помню, что, когда в нашем доме собирались гости, все пели. Вокальные данные были незаурядные у Саши Олидорта. Хороший слух и голос был у моего папы. Они составляли хороший дуэт, а мы в силу своих возможностей подпевали. Вообще мой папа очень любил петь. Когда он хорошо себя чувствовал, а это становилось все реже и реже, он пел. И не было ничего на свете лучше этих минут. Папа был неизлечимо болен. От фронтового ранения он заболел «прогрессирующей гипертонией» (может быть я неправильно называю болезнь, дилетантски), и маме объяснили, что он обречен. Куда она только его ни возила, к каким врачам ни обращалась, все ставили приговорный диагноз и ничем не могли помочь.

Чантурия (Олидорт) Раиса Давыдовна

Май 2003.

Можно передать свои отзывы и замечания  по электронной почте.().Фотографии (которые обязуемся вернуть) с комментариями, направлять нам  по  адресу:

Mazus Semeon
Pinhas Lavon str. 3/4 
Qiryat Yam 29057 
Israel tel: (04) 8770-474
 

или Дмитрию Олидорту

НАШ РОД, все права защищены.
ВебСтолица.РУ: создай свой бесплатный сайт!  | Пожаловаться  
Движок: Amiro CMS